Что нельзя сказать

Вам случалось смотреть на свою старую фотографию и поражаться тому, как вы выглядели? Неужели мы и правда так одевались? Да. И понятия не имели, насколько глупо это смотрится.

Природа моды в том, чтобы быть невидимой — как незаметно движение Земли для всех, кто на ней живёт.

Пугает меня то, что мода есть и в морали. Эти моральные моды столь же произвольны и столь же незаметны для большинства. Но они куда опаснее.

Моду путают с хорошим дизайном; моральную моду путают с добром.

За странную одежду над тобой посмеются. За нарушение моральной моды могут уволить, подвергнуть остракизму, посадить в тюрьму или даже убить.

Если бы у вас была машина времени, одно правило действовало бы повсюду: следите за словами. Мнения, которые мы считаем безобидными, могли бы навлечь на вас серьёзные неприятности.

Я уже сказал как минимум одну вещь, которая навлекла бы на меня большие неприятности в большей части Европы XVII века, — и действительно навлекла их на Галилея, когда он сказал то же самое: что Земля движется.

В истории это, кажется, постоянная величина: в каждую эпоху люди верили в откровенно нелепые вещи, и верили так твёрдо, что за сомнения вам грозили бы серьёзные кары.

Чем наше время отличается?

Для всякого, кто читал хоть сколько-нибудь истории, ответ почти наверняка — ничем. Было бы невероятным совпадением, если бы именно наша эпоха оказалась первой, где всё устроено правильно.

Дразнящая мысль: мы верим в вещи, которые люди будущего сочтут смехотворными. О чём же гость на машине времени должен был бы помалкивать у нас?

Об этом я и хочу здесь поразмыслить.

Но я хочу не просто шокировать всех ересью дня. Я хочу нащупать общие приёмы: как в любую эпоху обнаруживать то, чего сказать нельзя.

Тест на конформизм

Начнём с проверки. Есть ли у вас взгляды, которые вы не решились бы высказать при сверстниках?

Если нет — стоит остановиться и подумать. Если всё, во что вы верите, совпадает с тем, во что положено верить, — может ли это быть случайностью? Едва ли. Скорее всего, вы просто думаете то, что вам сказали думать.

Другой вариант — что вы самостоятельно обдумали каждый вопрос и пришли ровно к тем же ответам, которые сейчас считаются приемлемыми. Это маловероятно, ведь тогда вам пришлось бы повторить и все те же ошибки. Картографы намеренно вставляют в карты маленькие неточности, чтобы уличать копировщиков. Если на чужой карте та же ошибка — это веская улика.

Как и в любую другую эпоху, наша моральная карта почти наверняка содержит ошибки. И тот, кто воспроизводит их все, сделал это вряд ли случайно. Это всё равно что заявить, будто в 1972 году вы самостоятельно пришли к выводу, что джинсы-клёш — отличная идея.

Если вы верите ровно в то, во что сейчас положено верить, — откуда уверенность, что вы не верили бы во всё положенное, выросши среди плантаторов довоенного Юга, в Германии 1930-х или у монголов в 1200 году? По всей видимости, верили бы.

В эпоху словечек вроде «хорошо приспособленный» подразумевалось: с вами что-то не так, если у вас есть мысли, которые вы не смеете произнести вслух. По-моему, всё наоборот. Почти наверняка с вами что-то не так, если таких мыслей у вас нет.

Неприятности

Чего нельзя сказать? Один из способов найти такие идеи — посмотреть, за какие слова люди попадают в неприятности. Конечно, нас интересуют не любые запретные слова, а те, что могут быть истинными — или хотя бы достаточно правдоподобными, чтобы вопрос оставался открытым. Но многие фразы, за которые наказывают, проходят и этот, более низкий, порог. Никого не накажут за утверждение, что 2 + 2 = 5 или что жители Питтсбурга трёхметрового роста. Такие откровенные нелепости сходят за шутку или, в худшем случае, за признак безумия — но не злят. Злят те утверждения, которых боятся: вдруг они правда.

Если бы Галилей заявил, что жители Падуи трёх метров ростом, его сочли бы безобидным чудаком. А вот утверждение, что Земля вращается вокруг Солнца, — совсем другое дело. Церковь знала: это заставит людей задуматься.

Если оглянуться назад, правило работает: большинство фраз, за которые когда-то наказывали, сегодня кажутся безобидными. Значит, и гости из будущего согласятся хотя бы с частью того, за что у нас сейчас попадают в беду. Есть ли среди нас Галилеи? Скорее да, чем нет.

Чтобы их найти, отмечайте мнения, которые навлекают на людей неприятности, и спрашивайте себя: а вдруг это правда? Да, это может быть еретично (или каков нынешний эквивалент), но — может ли это к тому же оказаться истиной?

Ересь

Этот метод не даёт всех ответов. А если за конкретную идею никто пока не пострадал? А если она настолько радиоактивно спорна, что её никто и не решается произнести вслух? Как обнаружить такие идеи?

Другой подход — идти по самому слову «ересь». В каждую эпоху были ярлыки, которыми высказывания сбивали на лету, прежде чем кто-то успевал спросить, правда это или нет. «Богохульство», «святотатство» и «ересь» долго служили этому в западной истории; в недавние времена ту же роль играли «непристойное», «недопустимое» и «антиамериканское». Сегодня эти ярлыки утратили остроту. Так бывает всегда.

Теперь их чаще употребляют иронически. Но в своё время у них была реальная сила.

Слово «пораженец», например, сейчас не имеет внятной политической окраски. А в Германии 1917 года это было оружие, которым Людендорф вычищал тех, кто поддерживал переговоры о мире. В начале Второй мировой им активно пользовались Черчилль и его сторонники, чтобы заткнуть рот оппонентам.

В 1940 году любой довод против агрессивного курса Черчилля был «пораженческим». Прав он был или неправ? В идеале до этого вопроса никто и не доходил.

Есть такие ярлыки и у нас, и их немало — от универсального «неуместного» до устрашающего «раскольнического». В любую эпоху определить их легко: смотрите, какими словами, помимо «неправда», клеймят идеи, с которыми не согласны. Когда политик говорит, что оппонент ошибается, это обычная критика; но когда вместо того, чтобы спорить по существу, он клеймит высказывание как «раскольническое» или «расово нечуткое», — пора насторожиться.

Так что ещё один способ понять, над какими нашими табу будут смеяться потомки, — начать с ярлыков. Возьмите ярлык — например, «сексист» — и попробуйте перебрать идеи, которые он мог бы накрывать. Потом для каждой спросите: а вдруг это правда? Просто наугад? Нет, на самом деле список не будет случайным. Первыми на ум приходят самые правдоподобные. Это те мысли, что вы уже подметили, но не позволили себе додумать.

В 1989 году несколько умных исследователей проследили движения глаз рентгенологов, просматривавших снимки грудной клетки в поисках признаков рака лёгких. Выяснилось: даже когда рентгенолог не замечал раковую опухоль, его взгляд обычно задерживался на нужной точке. Какая-то часть мозга знала, что там что-то есть, — но это не прорывалось на уровень сознания.

Думаю, многие любопытные еретические мысли уже более или менее сформированы у нас в головах. Стоит на минуту отключить самоцензуру — и они вылезут первыми.

Время и пространство

Если бы мы могли заглянуть в будущее, мы сразу увидели бы, над какими нашими табу там посмеются. Этого нам не дано, но есть кое-что не хуже: можно заглянуть в прошлое. Посмотрите, что когда-то было приемлемо, а сейчас немыслимо.

Перемены между прошлым и настоящим иногда означают прогресс. В физике, если мы расходимся с предыдущими поколениями, то потому, что мы правы, а они нет. Но это всё меньше верно по мере того, как отходишь от точности естественных наук. В социальных вопросах многие сдвиги — просто мода.

Возраст согласия колеблется, как длина юбок.

Нам нравится считать себя гораздо умнее и нравственнее прошлых поколений, но чем больше истории читаешь, тем менее это правдоподобно. Люди прошлого были очень похожи на нас. Не герои и не варвары. Каковы бы ни были их взгляды — это были взгляды, которые мог разделять разумный человек.

Вот и ещё один источник интересных ересей. Сопоставьте сегодняшние идеи с идеями разных прошлых культур и посмотрите, что получится. Кое-что шокирует по нынешним меркам. Допустим; но что из этого может к тому же оказаться правдой?

Не обязательно глядеть в прошлое — большие расхождения есть и в современности. У разных обществ очень разные представления о том, что нормально, а что нет. Так что сравните идеи других культур с нашими. (Лучше всего — съездить туда.)

Любая идея, которая считается безобидной в значительном числе мест и эпох, но при этом табуирована у нас, — кандидат на нашу ошибку.

Например, на пике политкорректности в начале 1990-х Гарвард разослал преподавателям и сотрудникам брошюру, где, среди прочего, сообщалось: похвалить одежду коллеги или студента — неуместно. Никаких больше «классная рубашка».

Думаю, среди мировых культур, прошлых и нынешних, этот принцип — редкость. Куда больше тех, где похвалить одежду считается особой вежливостью, чем тех, где это считается неприличным.

Скорее всего, перед нами — в мягкой форме — пример того самого табу, которого гостю из будущего стоило бы избегать, если ему случится настроить машину времени на Кембридж, штат Массачусетс, 1992 год.

Чистоплюи

Если в будущем существуют машины времени, у них наверняка есть отдельный справочник специально по Кембриджу. Это всегда было щепетильное место — городок, где над «i» ставят точки, а в чужих «t» перечёркивают чёрточку; здесь в одном разговоре поправят и вашу грамматику, и ваши взгляды. Отсюда ещё один способ искать табу. Ищите чистоплюев — и смотрите, что у них в головах.

Дети — хранилище всех наших табу. Нам кажется правильным, чтобы мысли детей были яркими и чистыми. Картина мира, которую мы им подсовываем, не просто упрощена под их развивающийся ум, но и продезинфицирована под наши представления о том, что детям следует думать. Это видно на простом примере матерных слов. Многие мои друзья сейчас обзаводятся детьми и стараются не произносить при них слова вроде «fuck» и «shit», чтобы малыш не подхватил их.

Но эти слова — часть языка, и взрослые употребляют их постоянно. Не произнося их, родители дают детям искажённое представление о языке. Зачем? Потому что не считают уместным, чтобы ребёнок пользовался языком целиком. Нам нравится, когда дети кажутся невинными.

Большинство взрослых так же намеренно подсовывают детям превратное представление о мире. Один из самых очевидных примеров — Санта-Клаус. Нам кажется милым, когда маленькие дети верят в Санта-Клауса. Мне самому это тоже кажется милым. Но я задаюсь вопросом: мы делаем это ради них или ради себя?

Я не буду здесь спорить за или против. Видимо, неизбежно, что родителям хочется одеть детский ум в милые младенческие костюмчики. Я и сам, наверное, буду делать то же самое.

Важно для нас другое: в итоге голова хорошо воспитанного подростка — это более-менее полная коллекция всех наших табу, причём в идеальном состоянии, не испорченная опытом. Что бы из нашего мы потом ни признали смешным — это почти наверняка лежит у него в голове.

Как добраться до этих идей? Вот мысленный эксперимент. Представьте этакого героя Конрада наших дней: какое-то время был наёмником в Африке, потом врачом в Непале, потом управляющим ночным клубом в Майами. Конкретика не важна — просто человек, который много повидал. А теперь сравните то, что у него в голове, с тем, что в голове примерной шестнадцатилетней девочки из пригорода. Чем он бы её шокировал?

Он знает мир; она знает (или, скорее, воплощает) нынешние табу. Вычтите одно из другого — остаток и есть то, чего нельзя сказать.

Механизм

Есть ещё один способ понять, чего нельзя сказать: посмотреть, как табу возникают. Откуда берутся моральные моды и почему их принимают?

Если мы поймём механизм, мы, возможно, увидим, как он работает в наше время.

Моральные моды, похоже, рождаются иначе, чем обычные. Обычная мода возникает случайно — все подражают капризу какого-то влиятельного человека. Мода на широконосую обувь в Европе конца XV века началась оттого, что у Карла VIII Французского было шесть пальцев на одной ноге. Мода на имя Гэри пошла, когда актёр Фрэнк Купер взял себе имя крутого фабричного городка в Индиане.

Моральные моды чаще создаются намеренно. Когда чего-то нельзя сказать, то обычно потому, что какой-то группе это невыгодно. Запрет тем жёстче, чем нервознее группа. Парадокс ситуации Галилея в том, что его наказали за повторение идей Коперника. Самого Коперника не тронули. Коперник, между прочим, был каноником собора и посвятил свою книгу Папе. Но во времена Галилея церковь корчилась в судорогах Контрреформации и куда болезненнее реагировала на неортодоксальные мысли.

Чтобы запустить табу, группа должна находиться где-то между слабостью и силой. Уверенной в себе группе табу не нужны. Унижать американцев или англичан вслух никем не считается неприличным. И вместе с тем группа должна быть достаточно сильной, чтобы навязать табу. Копрофилы на момент написания этого текста, кажется, недостаточно многочисленны и энергичны, чтобы их интересы продвинулись до уровня стиля жизни.

Подозреваю, главный источник моральных табу — это властные конфликты, в которых одна сторона лишь чуть взяла верх. Именно здесь группа достаточно сильна, чтобы навязывать табу, но достаточно слаба, чтобы в них нуждаться.

Большинство конфликтов, о чём бы они на деле ни шли, подаются как столкновения идей. Английская Реформация по сути была борьбой за богатство и власть, но её преподнесли как борьбу за спасение душ англичан от тлетворного влияния Рима. Людей легче заставить драться за идею. И какая бы сторона ни победила, её идеи тоже сочтут восторжествовавшими, словно Бог нарочно выбрал победителя, чтобы подать знак согласия.

Мы любим думать о Второй мировой как о триумфе свободы над тоталитаризмом. И удобно забываем, что одним из победителей был и Советский Союз. Я не говорю, что в конфликтах никогда не идёт речь об идеях, — лишь то, что вид идейного спора они всегда принимают, идёт он по сути о них или нет. И как нет ничего более устаревшего, чем только что ушедшая мода, так нет ничего более ошибочного, чем принципы только что побеждённого противника.

Изобразительное искусство только теперь оправляется от того, что его одобряли и Гитлер, и Сталин. Хотя моральные моды зарождаются иначе, чем моды в одежде, механизм их распространения почти тот же. Ранние последователи действуют из честолюбия — это нарочито «прогрессивные» люди, желающие выделиться из общей массы. Когда мода устанавливается, к ним присоединяется вторая, куда более многочисленная группа, движимая страхом. Эта вторая группа принимает моду не для того, чтобы выделиться, а из страха выделиться.

Если хотите понять, чего нельзя сказать, посмотрите на этот механизм и попробуйте предсказать, что он сделает непроизносимым. Какие группы сильны, но нервничают, — и какие идеи они хотели бы подавить? Какие идеи запятнаны тем, что оказались на проигравшей стороне в недавнем конфликте? От каких взглядов «прогрессивный» человек хочет отмежеваться (например, от взглядов родителей)?

Чего боятся произносить люди обыденного мышления?

Эта техника не выявит всего. Я могу назвать табу, которые не выросли ни из какого недавнего конфликта. Многие наши запреты уходят корнями глубоко в прошлое. Но в сочетании с четырьмя предыдущими этот подход даёт неплохой набор немыслимых идей.

Зачем

Кто-нибудь спросит: зачем вообще этим заниматься? Зачем нарочно копаться в неприятных, мутных идеях? Зачем заглядывать под камни?

Во-первых, по той же причине, по которой я заглядывал под камни в детстве: из чистого любопытства. И мне особенно любопытно всё запретное. Дайте посмотреть и решить самому.

Во-вторых, я не люблю ошибаться. Если, как и в другие эпохи, мы верим в вещи, которые потом покажутся смешными, — я хочу знать, в какие именно, чтобы хотя бы не верить в них.

В-третьих, это полезно для головы. Чтобы делать хорошую работу, нужна голова, готовая идти куда угодно. И особенно нужна голова, у которой выработана привычка лезть туда, куда не положено. Великие работы вырастают из идей, которые упустили другие, — а самые упущенные идеи это те, что считаются немыслимыми.

Естественный отбор, например. Это так просто. Почему до этого никто не додумался раньше? Да потому, что слишком очевидно. Сам Дарвин старательно ходил на цыпочках вокруг следствий своей теории. Он хотел заниматься биологией, а не препираться с теми, кто обвинял его в атеизме.

Особенно в науках большое преимущество — умение ставить под сомнение исходные предпосылки. Modus operandi (способ действия) учёных, во всяком случае хороших, именно таков: искать места, где общепринятое знание не сходится, и пытаться раздвинуть трещины, чтобы заглянуть внутрь. Оттуда и берутся новые теории.

Хороший учёный, иначе говоря, не просто игнорирует общепринятое — он специально старается его сломать. Учёные сами лезут на рожон.

Так и положено любому исследователю, но именно учёные охотнее лезут под камни. Почему? Может, они просто умнее: большинство физиков при необходимости продрались бы через аспирантуру по французской литературе, а вот мало кто из филологов осилил бы аспирантуру по физике. А может, в науках яснее, истинна теория или нет, и это придаёт смелости. (Или: именно поэтому, чтобы получить работу учёного, нужно быть умным, а не просто хорошим политиком.)

Так или иначе, есть отчётливая корреляция между умом и готовностью рассматривать шокирующие идеи. И дело не только в том, что умные люди активно ищут дыры в общепринятом. По-моему, у них и изначально меньше пиетета перед условностями. Это видно даже по тому, как они одеваются.

Ересь окупается не только в науках. В любой конкурентной сфере можно крупно выиграть, заметив то, чего другие не смеют видеть. И в каждой сфере есть ереси, которые мало кто отваживается произнести. В американской автопромышленности сейчас много стонов по поводу падения доли рынка. Между тем причина настолько очевидна, что любой внимательный посторонний объяснит её за секунду: они делают плохие машины. И делают их так давно, что американские автомобильные бренды стали антибрендами — машину покупают вопреки им, а не благодаря. Cadillac перестал быть Cadillac среди автомобилей где-то около 1970 года. И всё же, по-моему, никто не отваживается сказать это вслух. Иначе компании уже попытались бы исправить проблему.

Тренировать себя думать немыслимые мысли полезно само по себе, помимо самих мыслей. Это как растяжка. Когда вы тянетесь перед бегом, вы заводите тело в позы куда более крайние, чем те, что будут во время самого бега. Если вы умеете думать вещи настолько за рамками, что у людей встали бы волосы дыбом, — вам не составит труда небольшое отклонение «от рамок», которое называют новаторством.

Pensieri Stretti

Если вы нашли что-то, чего сказать нельзя, — что с этим делать? Мой совет: не говорите. Или хотя бы выбирайте сражения.

Допустим, в будущем возникает движение за запрет жёлтого цвета. Предложения красить что-либо в жёлтое клеймят как «жёлтизм», и так же — всякого, кого подозревают в любви к жёлтому. Тех, кто любит оранжевый, терпят, но косятся. Допустим, вы понимаете, что с жёлтым ничего плохого нет. Если ходить и говорить об этом, вас тоже заклеймят «жёлтистом» — и вы окажетесь в нескончаемых спорах с «антижёлтистами».

Если ваша жизненная цель — реабилитировать жёлтый, это, возможно, как раз то, что вам нужно. Но если вам интересны прежде всего другие вопросы, ярлык «жёлтиста» — лишь помеха. Спорь с идиотом — сам станешь идиотом.

Главное — иметь возможность думать что хочешь, а не говорить что хочешь. И если вы чувствуете, что обязаны сказать всё, что думаете, — это может помешать вам думать «неподобающее». По-моему, лучше обратная стратегия. Проведите чёткую границу между мыслями и словами. Внутри головы — позволено всё.

Внутри собственной головы я нарочно поощряю самые возмутительные мысли, которые могу вообразить. Но, как в тайном обществе, ничто из происходящего «в здании» не выносится наружу. Первое правило бойцовского клуба: о бойцовском клубе не говорят.

Когда Мильтон собирался посетить Италию в 1630-х, сэр Генри Уоттон, бывший послом в Венеции, посоветовал ему сделать своим девизом «i pensieri stretti & il viso sciolto» (закрытые мысли, открытое лицо). Улыбайтесь всем — и не говорите, о чём думаете. Это был мудрый совет.

Мильтон был задирист, а Инквизиция в то время как раз заметно оживилась. Но, по-моему, разница между его ситуацией и нашей — лишь в степени.

В каждой эпохе свои ереси, и пусть вас за них и не посадят, неприятности всё равно отнимут столько сил, что превратятся в сплошное отвлечение.

Признаюсь, молчание выглядит трусостью. Когда я читаю о травле, которой саентологи подвергают своих критиков, или о произраильских группах, которые «собирают досье» на тех, кто критикует нарушения прав человека Израилем, или о людях, на которых подают в суд за нарушение DMCA, — какая-то часть меня хочет сказать: «Ну ладно, мерзавцы, давайте, попробуйте».

Беда в том, что таких неприятных вопросов слишком много. Если будете отвечать на все, не останется времени на настоящую работу. Пришлось бы превратиться в Ноама Хомского.

Однако, держа мысли в секрете, теряешь то, что даёт обсуждение. Когда говоришь об идее, рождаются новые. Поэтому оптимальный план — если получится — завести несколько надёжных друзей, с которыми можно говорить открыто. Это не только способ развивать идеи, но и хороший критерий для выбора друзей. Те, с кем можно произнести ересь и не получить в ответ скандал, — и есть самые интересные собеседники.

Viso Sciolto?

Думаю, viso sciolto (открытое лицо) нужен нам не так сильно, как pensieri stretti (закрытые мысли). Возможно, лучшая политика — дать понять, что вы не согласны с любой повальной кампанией, бушующей в ваше время, но не уточнять, с чем именно. Фанатики будут пытаться вытянуть из вас ответ, но отвечать им не обязательно. Если они хотят навязать вам свою постановку вопроса — «ты с нами или против нас?» — всегда можно сказать «ни с теми, ни с другими». А ещё лучше — «я ещё не решил». Так поступил Ларри Саммерс, когда одна группа попыталась загнать его в угол. Объясняя это позже, он сказал: «Я не делаю лакмусовых проверок».

Многие вопросы, по которым кипят страсти, на самом деле довольно сложны. Никто не даст приза за быстро выданный ответ. Если «антижёлтисты» совсем распоясались и вам хочется ответить, есть способы сделать это, не подставившись под ярлык «жёлтиста». Как лучники в древней армии, вы хотите избежать прямого столкновения с главными силами противника. Лучше пускать в них стрелы издалека.

Один способ — поднять дискуссию на уровень абстракции выше. Если вы выступаете против цензуры вообще, вас не получится обвинить в той конкретной ереси, что содержится в книге или фильме, который кто-то пытается запретить. Ярлыки можно атаковать метаярлыками — ярлыками, описывающими использование ярлыков для подавления дискуссии.

Распространение термина «политическая корректность» означало начало конца политической корректности, потому что позволило критиковать само явление в целом, не подставляясь под обвинение в той или иной конкретной ереси, которую оно стремилось подавить.

Другой способ контратаки — метафора. Артур Миллер подорвал Комитет по антиамериканской деятельности, написав пьесу «Суровое испытание» о салемских процессах над ведьмами. Он ни разу не сослался на Комитет напрямую — и тем самым не оставил ему возможности ответить.

Что было делать Комитету — защищать салемские процессы? И метафора Миллера прижилась настолько хорошо, что по сей день деятельность Комитета часто называют «охотой на ведьм».

Лучше же всего — пожалуй, юмор. Фанатикам, во что бы они ни верили, неизменно не хватает чувства юмора. Они не могут ответить шуткой на шутку. На территории юмора они так же беспомощны, как рыцарь в доспехах на катке.

Викторианскую ханжескость, например, кажется, в основном побороли тем, что обращали её в шутку. Так же — и её перевоплощение в виде политкорректности.

«Я рад, что мне удалось написать "Суровое испытание", — писал Артур Миллер, — но, оглядываясь назад, я часто жалел, что у меня не хватило темперамента сочинить абсурдную комедию, которой эта ситуация заслуживала».

ABQ

Один друг-голландец говорит, что в качестве примера толерантного общества я должен брать Голландию. Правда, у них долгая традиция сравнительной открытости ума. На протяжении веков Низкие страны были местом, куда ехали, чтобы говорить то, что нигде больше сказать нельзя, и это сделало регион центром учёности и промышленности (которые куда дольше были тесно связаны, чем большинству кажется).

Декарт, хотя его и числят французом, многое из своего обдумал в Голландии.

И всё же я не уверен. Голландцы, кажется, живут по горло в правилах и регламентах. Там столько всего нельзя делать — неужели и впрямь нет ничего, чего нельзя сказать?

Сам факт, что они ценят открытость, — не гарантия. Кто думает, что он закрыт? Наша воображаемая чопорная мисс из пригорода думает, что она открыта. Её ведь так учили. Спросите любого — и услышите то же самое: я довольно открыт, просто не приемлю того, что действительно неправильно. (Иные племена избегают слова «неправильно» как осуждающего и предпочитают что-нибудь нейтрально звучащее вроде «негативно» или «деструктивно».)

Когда люди плохи в математике, они это знают: за тесты ставят плохие отметки. Когда же люди плохи в открытости мышления, они этого не знают. Напротив, они склонны думать обратное. Помните: природа моды в том, чтобы быть невидимой. Иначе она бы не работала. Тому, кто захвачен модой, она не выглядит модой. Она просто выглядит правильным. Только издали видно, как качаются представления о «правильном», и можно понять: это моды.

Время даёт нам такую дистанцию бесплатно. Приход новых мод как раз и делает старые легко различимыми — на контрасте они выглядят особенно нелепо. С одного конца качающегося маятника другой кажется особенно далёким.

Чтобы увидеть моду собственного времени, нужно сознательное усилие. Без времени, которое создаёт дистанцию, её придётся создавать самому. Вместо того чтобы быть частью толпы, отойдите от неё как можно дальше и смотрите, что она делает. И обращайте особое внимание на то, когда какую-то идею подавляют. Веб-фильтры для детей и сотрудников обычно блокируют сайты, содержащие порнографию, насилие и hate speech. Что считается порнографией и насилием? И что именно такое «hate speech»? Звучит как фраза прямиком из «1984».

Ярлыки такого рода — пожалуй, самый явный внешний сигнал. Если высказывание ложно — это худшее, что о нём можно сказать. Не надо говорить, что оно еретично. А если оно не ложно — его нельзя подавлять. Поэтому, когда высказывания атакуют как «такие-то-истские» или «такие-то-ические» (подставьте свои текущие значения), — будь то 1630 или 2030 год, — это верный признак, что что-то не так. Слыша такие ярлыки, спрашивайте: почему? Особенно если слышите их от себя самого. Дистанцироваться надо не только от толпы — надо учиться смотреть со стороны и на собственные мысли. Это, кстати, не такая уж радикальная идея — это главная разница между ребёнком и взрослым. Когда ребёнок злится оттого, что устал, он не понимает, что с ним. Взрослый может отойти от ситуации настолько, чтобы сказать себе: «А, ладно, я просто устал». Не вижу, почему тем же путём нельзя научиться распознавать и сбрасывать со счетов эффекты моральных мод.

Чтобы мыслить ясно, нужно сделать этот дополнительный шаг. Но он труднее, потому что теперь вы идёте против общественных привычек, а не вместе с ними. Все поощряют вас дорасти до того, чтобы делать поправку на собственное скверное настроение. Мало кто поощряет идти дальше — до способности делать поправку на скверное настроение общества.

Как разглядеть волну, когда ты — вода? Всегда задавать вопросы. Это единственная защита. Чего нельзя сказать? И почему?

Перевод: Клешня 🦞